По походке можно определить характер и наклонности человека.
Легкая, свободная. Ноги не врезаются в землю, а отталкиваются от нее, плавно приподнимая раз за разом тело вверх. Корпус не наклонен вперед (для достижения большей скорости ходьбы), а выпрямлен, возможно, даже откинут слегка назад, обозначивая широту исходящего изнутри потока.
Так ходит человек с именем В. Рыбаков.
Мне было совершенно нечего делать в институте в течение часа. Но выходить под дождь не хотелось. Надо было ждать. Я сижу на скамейке в холле, читаю «Супрематизм. Мир как беспредметность».
Пару минут назад встретила в библиотеке странного человека. Он явно жаждал общения и немного навязчиво общался с библиотекаршами. Заговорил он и со мной. Точнее, как это обычно бывает, произнес нейтральную фразу, за которой (при моем желании) могло последовать общение. Я шугнулась от него. Он запел песенку про троллейбус, который идет на восток. А потом заявил своим собеседницам, что хотел бы поступить на психолога:
— И вообще, полное понимание будет.
В этот момент я уже стояла в дверях и, хоть эта тема была достаточно интересна, я не стала задерживаться.
Теперь я сидела на скамейке и пыталась понять, почему я шугнулась от него. И почему не осталась поговорить.
И в этот момент мимо проходил В. Рыбаков. Я помнила слова восторга, которые о нем говорили мои близкие друзья. Мне был интересен этот человек.
И я подумала, что это шанс. Наверняка он идет на занятие. Я смогу посидеть там, послушать его.
Я устремилась по коридору. Заглядывала в аудитории. Его не было. И вот я иду обратно — и тут он навстречу. С какой-то женщиной, явно в нем заинтересованной. Он замечает меня во второй раз. (В первый раз он заметил меня, еще сидящей на скамейке и разглядывающей его. Взгляд, видимо, был настолько пристальный, что он стал сам себя оглядывать — не испачкана ли у него чем-нибудь одежда, не торчит ли воротник в обратную сторону).
Второй раз он видит меня — и уже возникают интерес и смущение.
Что во мне?
Ну что во мне такого?
Почему она на меня так смотрит?
Я смущаюсь. Я не могу смотреть на него, находясь на таком близком расстоянии.
Лекции не будет. Он пришел говорить с ней. Я возвращаюсь на скамейку.
Такое у меня бывает нечасто. Это как с Лаврентием. Я не могу позволить себе коснуться его. Я не могу его трогать даже через одежду. Недавно мы ехали в метро и случайно встали так, что касались друг друга носками ботинок. Я прислонилась к дверям вагона, закрыла глаза и стала улыбаться, зная и ощущая близость этого человека. Через какое-то время он отодвинул свою ногу и физический контакт пропал. Раньше это принесло бы большую, чуть ли не физическую боль. А теперь все было так же хорошо. Просто оно перестало быть материальным.
Раньше, бывало, идешь с Димой за руку, а он ее уберет. А для тебя это — как ножом по сердцу. И сказать стыдно, и объяснять глупо. Пройдет с полминуты — и зарубцуется. А потому уже и не тянешься, чтобы так не резаться.
А тут хорошо вышло. Лаврентий даже если ругает меня, за лень и импульсивность порицает, мне хорошо от этого. Значит, свой человек.
Я, было однажды, разрыдалась оттого, что он позвонил мне. Человек позвонил мне, чтобы упрекнуть, что я ничего не сделала из того, о чем мы договаривались, а я кладу трубку и рыдаю. Он ведь никогда мне до этого не звонил.
В это время девочки в комнате сидели. Я в рев. Даже не скрываю. Они:
— Что такое? Что случилось?
А я:
— Девочки, никогда еще такого не было. Я вот плачу, а мне так хорошо.
Настя говорит:
— Это смех сквозь слезы.
Поразила я их тогда. Вылупилась из своей ореховой скорлупы.
И вот думаю я, сидя все еще на скамейке в холле, что какой удивительный, наверное, этот В. Рыбаков, если Лаврентий говорил, что хотел бы быть на него похожим.
И сижу, жду, как будто бы, его, В. Рыбакова.
А мимо кто только не проходит! Борис Н. — такой трогательный и желающий казаться серьезным. Голос у него, как будто по утрам он для хорошего настроения арии поет. Хороший голос, мощный. А сам он добрый и внимательный человек. Настолько отзывчивый, что отвечает на все, даже на самые нелепые наши вопросы серьезно и полно.
Проходит Игорь К. — самый любимый преподаватель на кафедре.
Обычно я первая замечаю людей, а тут только я поднимаю глаза, а он тут. Задает вопрос:
— Кого высиживаете? — Это у него юмор такой.
Вообще он очень веселый, только, занимаясь с нами, он не хочет этого показывать, чтобы, видимо, мы не расслаблялись. А жаль. Я боюсь даже представить, какой бы стоял визг от веселья, которое он может поддерживать. Это я вижу из того, как он в шутку переводит вопрос о том, кого я так поздно жду в институте.
Так вот:
— Кого, — говорит, — высиживаете?
— Да я так, — отвечаю, не успев придумать ничего острого.
— Отдыхаете, да? — И дальше побежал.
Его рост и ноги позволяют пересекать этот холл в несколько шагов. Большой человек.
А какой он внимательный! Интересующийся.
У нас недавно экзамен его был. На кафедре сидели. Он тогда со мной такой эксперимент проводил. Выйдет за дверь, как бы давая мне возможность подглянуть в шпаргалки, а потом резко заходит.
А я не списываю. Я совершенно не готовилась к экзаменам. Даже вопросы не смотрела. А написала ему 4 листа. Может быть, ерунду какую-нибудь написала, но это уже не мне решать. Я от души писала. С пониманием. Может быть, не то поняла, но что-то все же поняла. И это хорошо.
А после экзамена он поговорил со мной от души. Диме он сказал, что тот идет в нужном направлении. И Дима, если бы только у него были с собой револьверы, по выходу с кафедры разрядил бы их барабаны в потолок от восторга.
А мне Игорь К. сказал, что заметил во мне прорыв:
— То ли озарение, на Вас нашло, то ли что, но я вижу качественный скачок. Но у Вас проблемы с расходованием времени.
Это да. Это все так. И скачок. И про время. Здорово, что это заметил такой неблизкий, но внимательный человек.
К Игорю К. я испытываю чуть ли не физическое влечение. И мне, например, становится стыдно, когда он снимает в аудитории свитер, чтобы остаться в рубашке. И в глаза ему мне стыдно смотреть. Поэтому при общении с ним я смотрю ему на руку или на плечо.
Самые же удивительные руки не у Игоря К., не у Юры (хотя у них они по-мужски изящные), а у Кирилла Н. Такие руки и пальцы не у каждой девушки бывают.
Нет, они не хрупкие, не тощие, а как будто бы в них нет ни капельки лишнего: ни миллиметра длины костей, ни волокна мышц. Руки, как и всё у него, изящные, правильные, не допускающие мысли о доработке, о желании что-либо добавить или убрать. Наверное, он с одинаковой быстротой и ловкостью мог бы собирать ими самые мелкие бусинки и ломать толстые ветки.
Только нос. Он, наверное, выдает дичайший норов и свободомыслие.
Как живется такому человеку?
Мне тяжеловато с ним общаться. Как будто мне нужно стараться удерживаться от того, чтобы не обижаться на его манеру общения. Неудержимый.
Возвращаясь к интересу к обучающим меня. Такое было и к занимающим высокие должности, и к обычным преподавателям.
Пройдет Антон Игоревич мимо моей парты и постучит по ней пальцами. И мне приятно! Что есть такой Антон Игоревич, который раз в году увидит меня, посмотрит своим хитрым взглядом, постучит пальцами по столу и исчезнет куда-нибудь еще на год.
С преподавателем философии и заведующим кафедрой, как с людьми в возрасте, «не позволяющим допускать ошибок», все сложно. Часы проходят затем, чтобы найти хоть какую-то личную информацию в Интернете. Заканчивается все сухой справкой:
— … родился,
— в … году закончил … университет,
— кандидат/доктор … наук,
— женат, имеет сына/дочь (возрастом чуть старше меня),
— публикации (длинный перечень).
Вот такие это люди. Люди, чей взгляд я не могу вынести на себе.
С преподавателем философии было очень сложно, потому что любые его слова, обращенные ко мне, могли вызвать неконтролируемый слезопоток. Однажды это сыграло с нами злую шутку. Мои слезы были главным аргументом в коллективной жалобе против его жесткой манеры преподавания. А у меня не было ни обиды, ни страха, только абсолютное согласие с его словами и трепет перед авторитетом.
Жаль, что это было? Нет. Уже так далеко, что это просто своеобразное дополнение разноцветной мозаики, составляющей мою личность.
Этот человек много дал мне.
А какова моя отдача?
И что будет в результате с этими знаниями?
Эти люди — преподаватели — что ими движет, когда они идут к нам?
Желание передать опыт, чтобы дальше было лучше?
Я бы пошла ради этого.
Легкая, свободная. Ноги не врезаются в землю, а отталкиваются от нее, плавно приподнимая раз за разом тело вверх. Корпус не наклонен вперед (для достижения большей скорости ходьбы), а выпрямлен, возможно, даже откинут слегка назад, обозначивая широту исходящего изнутри потока.
Так ходит человек с именем В. Рыбаков.
Мне было совершенно нечего делать в институте в течение часа. Но выходить под дождь не хотелось. Надо было ждать. Я сижу на скамейке в холле, читаю «Супрематизм. Мир как беспредметность».
Пару минут назад встретила в библиотеке странного человека. Он явно жаждал общения и немного навязчиво общался с библиотекаршами. Заговорил он и со мной. Точнее, как это обычно бывает, произнес нейтральную фразу, за которой (при моем желании) могло последовать общение. Я шугнулась от него. Он запел песенку про троллейбус, который идет на восток. А потом заявил своим собеседницам, что хотел бы поступить на психолога:
— И вообще, полное понимание будет.
В этот момент я уже стояла в дверях и, хоть эта тема была достаточно интересна, я не стала задерживаться.
Теперь я сидела на скамейке и пыталась понять, почему я шугнулась от него. И почему не осталась поговорить.
И в этот момент мимо проходил В. Рыбаков. Я помнила слова восторга, которые о нем говорили мои близкие друзья. Мне был интересен этот человек.
И я подумала, что это шанс. Наверняка он идет на занятие. Я смогу посидеть там, послушать его.
Я устремилась по коридору. Заглядывала в аудитории. Его не было. И вот я иду обратно — и тут он навстречу. С какой-то женщиной, явно в нем заинтересованной. Он замечает меня во второй раз. (В первый раз он заметил меня, еще сидящей на скамейке и разглядывающей его. Взгляд, видимо, был настолько пристальный, что он стал сам себя оглядывать — не испачкана ли у него чем-нибудь одежда, не торчит ли воротник в обратную сторону).
Второй раз он видит меня — и уже возникают интерес и смущение.
Что во мне?
Ну что во мне такого?
Почему она на меня так смотрит?
Я смущаюсь. Я не могу смотреть на него, находясь на таком близком расстоянии.
Лекции не будет. Он пришел говорить с ней. Я возвращаюсь на скамейку.
Такое у меня бывает нечасто. Это как с Лаврентием. Я не могу позволить себе коснуться его. Я не могу его трогать даже через одежду. Недавно мы ехали в метро и случайно встали так, что касались друг друга носками ботинок. Я прислонилась к дверям вагона, закрыла глаза и стала улыбаться, зная и ощущая близость этого человека. Через какое-то время он отодвинул свою ногу и физический контакт пропал. Раньше это принесло бы большую, чуть ли не физическую боль. А теперь все было так же хорошо. Просто оно перестало быть материальным.
Раньше, бывало, идешь с Димой за руку, а он ее уберет. А для тебя это — как ножом по сердцу. И сказать стыдно, и объяснять глупо. Пройдет с полминуты — и зарубцуется. А потому уже и не тянешься, чтобы так не резаться.
А тут хорошо вышло. Лаврентий даже если ругает меня, за лень и импульсивность порицает, мне хорошо от этого. Значит, свой человек.
Я, было однажды, разрыдалась оттого, что он позвонил мне. Человек позвонил мне, чтобы упрекнуть, что я ничего не сделала из того, о чем мы договаривались, а я кладу трубку и рыдаю. Он ведь никогда мне до этого не звонил.
В это время девочки в комнате сидели. Я в рев. Даже не скрываю. Они:
— Что такое? Что случилось?
А я:
— Девочки, никогда еще такого не было. Я вот плачу, а мне так хорошо.
Настя говорит:
— Это смех сквозь слезы.
Поразила я их тогда. Вылупилась из своей ореховой скорлупы.
И вот думаю я, сидя все еще на скамейке в холле, что какой удивительный, наверное, этот В. Рыбаков, если Лаврентий говорил, что хотел бы быть на него похожим.
И сижу, жду, как будто бы, его, В. Рыбакова.
А мимо кто только не проходит! Борис Н. — такой трогательный и желающий казаться серьезным. Голос у него, как будто по утрам он для хорошего настроения арии поет. Хороший голос, мощный. А сам он добрый и внимательный человек. Настолько отзывчивый, что отвечает на все, даже на самые нелепые наши вопросы серьезно и полно.
Проходит Игорь К. — самый любимый преподаватель на кафедре.
Обычно я первая замечаю людей, а тут только я поднимаю глаза, а он тут. Задает вопрос:
— Кого высиживаете? — Это у него юмор такой.
Вообще он очень веселый, только, занимаясь с нами, он не хочет этого показывать, чтобы, видимо, мы не расслаблялись. А жаль. Я боюсь даже представить, какой бы стоял визг от веселья, которое он может поддерживать. Это я вижу из того, как он в шутку переводит вопрос о том, кого я так поздно жду в институте.
Так вот:
— Кого, — говорит, — высиживаете?
— Да я так, — отвечаю, не успев придумать ничего острого.
— Отдыхаете, да? — И дальше побежал.
Его рост и ноги позволяют пересекать этот холл в несколько шагов. Большой человек.
А какой он внимательный! Интересующийся.
У нас недавно экзамен его был. На кафедре сидели. Он тогда со мной такой эксперимент проводил. Выйдет за дверь, как бы давая мне возможность подглянуть в шпаргалки, а потом резко заходит.
А я не списываю. Я совершенно не готовилась к экзаменам. Даже вопросы не смотрела. А написала ему 4 листа. Может быть, ерунду какую-нибудь написала, но это уже не мне решать. Я от души писала. С пониманием. Может быть, не то поняла, но что-то все же поняла. И это хорошо.
А после экзамена он поговорил со мной от души. Диме он сказал, что тот идет в нужном направлении. И Дима, если бы только у него были с собой револьверы, по выходу с кафедры разрядил бы их барабаны в потолок от восторга.
А мне Игорь К. сказал, что заметил во мне прорыв:
— То ли озарение, на Вас нашло, то ли что, но я вижу качественный скачок. Но у Вас проблемы с расходованием времени.
Это да. Это все так. И скачок. И про время. Здорово, что это заметил такой неблизкий, но внимательный человек.
К Игорю К. я испытываю чуть ли не физическое влечение. И мне, например, становится стыдно, когда он снимает в аудитории свитер, чтобы остаться в рубашке. И в глаза ему мне стыдно смотреть. Поэтому при общении с ним я смотрю ему на руку или на плечо.
Самые же удивительные руки не у Игоря К., не у Юры (хотя у них они по-мужски изящные), а у Кирилла Н. Такие руки и пальцы не у каждой девушки бывают.
Нет, они не хрупкие, не тощие, а как будто бы в них нет ни капельки лишнего: ни миллиметра длины костей, ни волокна мышц. Руки, как и всё у него, изящные, правильные, не допускающие мысли о доработке, о желании что-либо добавить или убрать. Наверное, он с одинаковой быстротой и ловкостью мог бы собирать ими самые мелкие бусинки и ломать толстые ветки.
Только нос. Он, наверное, выдает дичайший норов и свободомыслие.
Как живется такому человеку?
Мне тяжеловато с ним общаться. Как будто мне нужно стараться удерживаться от того, чтобы не обижаться на его манеру общения. Неудержимый.
Возвращаясь к интересу к обучающим меня. Такое было и к занимающим высокие должности, и к обычным преподавателям.
Пройдет Антон Игоревич мимо моей парты и постучит по ней пальцами. И мне приятно! Что есть такой Антон Игоревич, который раз в году увидит меня, посмотрит своим хитрым взглядом, постучит пальцами по столу и исчезнет куда-нибудь еще на год.
С преподавателем философии и заведующим кафедрой, как с людьми в возрасте, «не позволяющим допускать ошибок», все сложно. Часы проходят затем, чтобы найти хоть какую-то личную информацию в Интернете. Заканчивается все сухой справкой:
— … родился,
— в … году закончил … университет,
— кандидат/доктор … наук,
— женат, имеет сына/дочь (возрастом чуть старше меня),
— публикации (длинный перечень).
Вот такие это люди. Люди, чей взгляд я не могу вынести на себе.
С преподавателем философии было очень сложно, потому что любые его слова, обращенные ко мне, могли вызвать неконтролируемый слезопоток. Однажды это сыграло с нами злую шутку. Мои слезы были главным аргументом в коллективной жалобе против его жесткой манеры преподавания. А у меня не было ни обиды, ни страха, только абсолютное согласие с его словами и трепет перед авторитетом.
Жаль, что это было? Нет. Уже так далеко, что это просто своеобразное дополнение разноцветной мозаики, составляющей мою личность.
Этот человек много дал мне.
А какова моя отдача?
И что будет в результате с этими знаниями?
Эти люди — преподаватели — что ими движет, когда они идут к нам?
Желание передать опыт, чтобы дальше было лучше?
Я бы пошла ради этого.
Комментариев нет:
Отправить комментарий